К 130-летию Ильи Эренбурга (Юрий Табак)

«Поэт в России больше, чем поэт»...

Определение «Поэт в России больше, чем поэт» уже давно стало затертым и употребляется с самой разной интонацией — от очень серьезной до ироничной. Но вряд ли можно найти адресата, которому оно больше подходило бы в своем буквальном смысле, чем Илья Эренбург.

Он — поэт и писатель, и именно это призвание поэта сделало его крупным общественным деятелем и влиятельным политическим публицистом. Но он также и еврей — и по воле судьбы, и по самоощущению, и по литературной судьбе. В каждой из своих ипостасей Эренбург был ярким явлением, а их сочетание дало нам одну из крупнейших, знаковых фигур в России, культуре и еврействе XX века. 

Внутренний конфликт, который часто оказывается творческим, видимо, начался еще в детстве, когда его отец порвал с ортодоксальной семьей, а мать продолжала соблюдать еврейские традиции. В духе времени еврейский юноша бросился в революционную борьбу за светлое будущее еврейства в дружном многонациональном социалистическом обществе, сошелся с большевиками, даже угодил в тюрьму. Но жизнь его дала резкий поворот, когда он в 1908 году попал за границу, и не куда-нибудь, а в Париж — центр европейской культурно-художественной жизни, где познакомился и подружился с молодыми и тогда еще малоизвестными Шагалом, Пикассо, Модильяни. Революция осталась далеко, и скоро он ушел в литературу, издав сборники стихов под названием «Детство» и «Одуванчики». Влияние европейской культуры, настроенной на Средневековье и пронизанной христианством, было мощным. Эренбург даже вознамерился принять католичество и стать монахом-бенедиктинцем, но, как и многие европейские мыслители, вроде Франца Розенцвейга, в последний момент пережил духовный кризис и переменил решение. 

Пабло Пикассо, портрет Эренбурга, 

Потом наступил период публицистики, сотрудничества с газетами, возвращение в революционную Россию. В отличие от многих коллег по творческому цеху, Эренбург совсем не был очарован революцией, а воспринял ее с ужасом и негодованием по отношению к новой власти. Ему повезло — хотя он и был на время арестован ЧК, но не расстрелян. В 1921 году ему удалось получить заграничный паспорт и покинуть Россию. И тут его литературный дар развернулся в полную силу, да и издали революцию он уже воспринимает как «очистительный огонь», подобно многим его коллегам — эмигрантам из России. Он пишет замечательный и, кажется, ныне полузабытый философско-сатирический роман «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников…», где автор скептически мрачен, а мир совсем плох: стоящему на краю пропасти миру, хаосу войны и революции противопоставляется столь же отвратительная практика постреволюционного общества советской России. Социальная тема становится основной в его творчестве. Еврейская тема никуда у него не исчезает: в 1928 году выходит сатирический роман «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца» о жизни, приключениях и смерти портного из Гомеля, где Эренбург саркастически описывает советскую жизнь во всех ее проявлениях. Достаточно сказать, что роман был издан впервые уже накануне распада СССР, в 1989 году.

Но Эренбург не был диссидентом и борцом. Да и к началу тридцатых его больше стала волновать угроза надвигающегося фашизма. Он посетил грандиозные стройки первой пятилетки, и вскоре СССР стал все более являться в его глазах оплотом сопротивления фашизму и звериному капитализму. Еврейская тема опять никуда не исчезает, но окрашена другим цветом: хорошие евреи у него — революционеры, а плохие — американские киномагнаты. Евреи снова становятся у Эренбурга частью народных масс, борющихся за светлое будущее. 

Он, фактически эмигрант, становится проводником советских идей, лицом советской культуры в западной Европе. Он свободно приезжает в СССР, участвует в съезде советских писателей, пишет репортажи с войны в Испании, и в 1940 году ему удается из оккупированного Парижа вернуться в Россию. Сталин благосклонно принимает его, и Эренбург становится ведущим антифашистским публицистом. И снова происходит поворот. Еврейская трагедия будит в нем уже не еврея — космополита-социалиста, а еврея, чьи соплеменники гибнут под нацистскими пулями. Он пишет трагическое «Бродят Рахили, Хаимы, Лии…» и становится активным членом Еврейского антифашистского комитета. Его военные репортажи необычайно популярны, а сам он предельно резок, вплоть до ярой ненависти. Призыв Эренбурга «Убей немца!» стал на многие последующие годы предметом дискуссий.

Илья Эренбург, Густав Реглер и Эрнест Хэмингуэй, Испания, 1937

Еврейская тема и трагедия становятся превалирующими в его сознании, и он вместе с В. Гроссманом готовит «Черную книгу» о преступлениях нацистов. После войны он пишет о евреях и Холокосте, да и о немцах, но уже в гораздо более смягченных тонах. Социалистическая тема опять начинает превалировать. Он сочувственно относится к созданию Израиля, но видит его перспективу в социализме. Он если и не в полной мере выдерживает партийную линию, то старается держаться ближе к ней. И это спасает его — в 1948 году других членов Еврейского антифашистского комитета расстреливают, а Эренбургу присуждают Сталинскую премию.

Зато сразу же после смерти Сталина Эренбург пишет «Оттепель», которая становится важным элементом в борьбе за освобождение от сталинизма. В шестидесятые он выпускает трехтомник воспоминаний «Люди, годы, жизнь», в котором впервые вводит в советский культурный оборот крупнейших фигур мировой и расстрелянной части советской культуры, в том числе еврейских деятелей идиш-культуры. 

Эренбурга много цензурировали, клали произведения на полку, порой критиковали в партийных изданиях. Наверное, он тоже очень боялся ночного стука в дверь, но в целом он прожил относительно спокойную и даже комфортную, по меркам сгинувших в сталинских застенках российских писателей, жизнь. Многие обвиняют его в лояльности режиму. Но судить об этом имеют право только те, кто прожил достойно ту жизнь. Наш же долг — воздать должное человеку, который всегда ощущал свое еврейство и воплощал его в творчестве, пусть даже следуя социальным веяниям. И его крики об убитых, его «Черная книга» навсегда останутся в памяти еврейства. Как в памяти культурной России останутся и лучшие образцы его творчества, его бесценные воспоминания. По случаю своего 70-летия Эренбург сказал: «Хотя в моем паспорте и написано, что я еврей, я — русский писатель». В высказывании чувствуется, чему он отдает приоритет, и таковы судьба и выбор многих российских евреев-творцов, но в нашей памяти запечатлены обе его ипостаси. 

комментарии к статье

чтобы оставить комментарий войдите или зарегистрируйтесь

29 января 2021

Кибец Валентина

Спасибо за статью об Эренбурге
понятно, почему не расстреляли

чтобы оставить комментарий войдите или зарегистрируйтесь

Подпишитесь, чтобы получать уведомления о новых курсах